Неточные совпадения
Городничий (с неудовольствием).
А, не до слов теперь! Знаете ли, что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери? Что?
а? что теперь
скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за это? Да если
б знали, так бы тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы,
говорит, и дворянам не уступим». Да дворянин… ах ты, рожа!
— Так не похоже на нее, —
говорил он, разводя руками, и думал: «Если
б я знал… Если
б она
сказала мне…
А — что ж тогда?»
Клим находил, что Макаров
говорит верно, и негодовал: почему именно Макаров,
а не он
говорит это? И, глядя на товарища через очки, он думал, что мать — права: лицо Макарова — двойственно. Если
б не его детские, глуповатые глаза, — это было бы лицо порочного человека. Усмехаясь, Клим
сказал...
«Я понял бы ваши слезы, если
б это были слезы зависти, —
сказал я, — если
б вам было жаль, что на мою,
а не на вашу долю выпадает быть там, где из нас почти никто не бывает, видеть чудеса, о которых здесь и мечтать трудно, что мне открывается вся великая книга, из которой едва кое-кому удается прочесть первую страницу…» Я
говорил ей хорошим слогом.
«
А что, если
б у японцев взять Нагасаки?» —
сказал я вслух, увлеченный мечтами. Некоторые засмеялись. «Они пользоваться не умеют, — продолжал я, — что бы было здесь, если
б этим портом владели другие? Посмотрите, какие места! Весь Восточный океан оживился бы торговлей…» Я хотел развивать свою мысль о том, как Япония связалась бы торговыми путями, через Китай и Корею, с Европой и Сибирью; но мы подъезжали к берегу. «Где же город?» — «Да вот он», —
говорят. «Весь тут? за мысом ничего нет? так только-то?»
— Вот ты
говоришь это, — вдруг заметил старик, точно это ему в первый раз только в голову вошло, —
говоришь,
а я на тебя не сержусь,
а на Ивана, если
б он мне это самое
сказал, я бы рассердился. С тобой только одним бывали у меня добренькие минутки,
а то я ведь злой человек.
Как только я это
сказал, расхохотались все до единого: «Да ты
б с самого начала уведомил, ну теперь все и объясняется, монаха судить нельзя», — смеются, не унимаются, да и не насмешливо вовсе,
а ласково так смеются, весело, полюбили меня вдруг все, даже самые ярые обвинители, и потом весь-то этот месяц, пока отставка не вышла, точно на руках меня носят: «Ах ты, монах», —
говорят.
— Вот кабы прежде адвокат бы хороший… — перебила она его. —
А то этот мой защитник дурачок совсем был. Всё мне комплименты
говорил, —
сказала она и засмеялась. — Кабы тогда знали, что я вам знакома, другое
б было.
А то что? Думают все — воровка.
— Вы оттого и не знаете жизни, не ведаете чужих скорбей: кому что нужно, зачем мужик обливается потом, баба жнет в нестерпимый зной — все оттого, что вы не любили!
А любить, не страдая — нельзя. Нет! —
сказал он, — если
б лгал ваш язык, не солгали бы глаза, изменились бы хоть на минуту эти краски.
А глаза ваши
говорят, что вы как будто вчера родились…
— Все, что вы
говорили в свое извинение, было напрасно. Я обязан был оставаться, чтобы не быть грубым, не заставить вас подумать, что я виню или сержусь. Но, признаюсь вам, я не слушал вас. О, если бы я не знал, что вы правы! Да, как это было бы хорошо, если
б вы не были правы. Я
сказал бы ей, что мы не сошлись в условиях или что вы не понравились мне! — и только, и мы с нею стали бы надеяться встретить другой случай избавления.
А теперь, что я ей
скажу?
А чай пить и обедать опять не будешь?» — «
Сказал не буду — прости!» — «Уж как это к тебе не идет,
говорит, если
б ты только знал, как к корове седло.
— Да так-то оно так, — мялся Пантелей, — все же опасно мне… Разве вот что… Матушке Манефе сам я этого
сказать не посмею,
а так полагаю, что если
б она хорошенько
поговорила Патапу Максимычу, остерегла бы его да поначалила, может статься, он и послушался бы.
— Тешь свой обычай, смейся, Настасья Патаповна,
а я
говорю дело, — переминаясь на месте,
сказал Алексей. — Без родительского благословения мне тебя взять не приходится…
А как сунусь к нему свататься?.. Ведь от него погибель… Пришел бы я к нему не голышом,
а брякнул бы золотой казной, другие
б речи тогда от него услыхал…
Рассказала потом: „Спрашиваю,
говорит, у дворника: где квартира номер такой-то?“ Дворник,
говорит, и поглядел на меня: „
А вам чего,
говорит, в той квартире надоть?“ Так странно это
сказал, так, что уж тут можно
б было спохватиться.
Я вдруг обратился к матери с вопросом: «Неужели бабушка Прасковья Ивановна такая недобрая?» Мать удивилась и
сказала: «Если
б я знала, что ты не спишь, то не стала бы всего при тебе
говорить, ты тут ничего не понял и подумал, что Александра Ивановна жалуется на тетушку и что тетушка недобрая;
а это все пустяки, одни недогадки и кривое толкованье.
— В-вся рота идет, к-как один ч-человек — ать! ать! ать! —
говорил Слива, плавно подымая и опуская протянутую ладонь, —
а оно одно, точно на смех — о! о! — як тот козел. — Он суетливо и безобразно ткнул несколько раз указательным пальцем вверх. — Я ему п-прямо
сказал б-без церемонии: уходите-ка, п-почтеннейший, в друг-гую роту.
А лучше бы вам и вовсе из п-полка уйти. Какой из вас к черту офицер? Так, м-междометие какое-то…
— И вот что я хотела вам еще
сказать, Федор Иваныч, — продолжала Марья Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему, — если
б вы видели, как она скромно себя держит, как почтительна! Право, это даже трогательно.
А если
б вы слышали, как она о вас отзывается! Я,
говорит, перед ним кругом виновата; я,
говорит, не умела ценить его,
говорит; это,
говорит, ангел,
а не человек. Право, так и
говорит: ангел. Раскаяние у ней такое… Я, ей-богу, и не видывала такого раскаяния!
—
А как любит русских, если
б вы знали! — рассказывал мне сосед по креслу, — представьте себе, прихожу я на днях к ней. — Так и так,
говорю, позвольте поблагодарить за наслаждение… В Петербурге,
говорю, изволили в семьдесят четвертом году побывать… — Так вы,
говорит, русский?
Скажите,
говорит, русским, что они — душки! Все, все русские — душки!
а немцы — фи! И еще
скажите русским, что они (сосед наклонился к моему уху и шепнул что-то, чего я, признаюсь, не разобрал)… Это,
говорит, меня один кирасир научил!
— Мы во Франции с утра до вечера
говорим, — не унимался Капотт, —
говорим да
говорим,
а иногда что-нибудь и
скажем. Но если
б нас заставили тысячу лет молчать, то и мы, наверное, одичали бы…
— Никита Романыч! Правду
сказать недолго, да говорить-то надо умеючи. Кабы стал я перечить царю, давно бы меня здесь не было,
а не было
б меня здесь, кто
б тебя вчера от плахи спас?
— К тебе, батюшка, к тебе. Ступай,
говорит, к атаману, отдай от меня поклон,
скажи, чтобы во что
б ни стало выручил князя. Я-де,
говорит, уж вижу, что ему от этого будет корысть богатая, по приметам, дескать, вижу. Пусть, во что
б ни стало, выручит князя! Я-де,
говорит, этой службы не забуду.
А не выручит атаман князя, всякая,
говорит, будет напасть на него; исчахнет,
говорит, словно былинка; совсем,
говорит, пропадет!
— Эти наши солдаты такой народ, что возможности никакой нет! —
говорил он, ведя свою спутницу под руку. — И я, признаться
сказать, давно желал иметь честь представиться в ваш дом, но решительно не смел, не зная, как это будет принято,
а если
б позволили, то…
— Да высказывать-то нечего. Мне именно хотелось знать, что бы вы
сказали, если
б вам кто-нибудь из друзей ваших, желающий вам основательного, истинного счастья, не эфемерного какого-нибудь, предложил девушку, молоденькую, хорошенькую, но… уже кое-что испытавшую; я
говорю аллегорически, но вы меня понимаете, ну, вроде Натальи Николаевны, разумеется, с приличным вознаграждением… (Заметьте, я
говорю о постороннем,
а не о нашемделе); ну, что бы вы
сказали?
«Пти-ком-пё», —
говорю, и
сказать больше нечего,
а она в эту минуту вдруг как вскрикнет: «
А меня с красоты продадут, продадут», да как швырнет гитару далеко с колен,
а с головы сорвала косынку и пала ничком на диван, лицо в ладони уткнула и плачет, и я, глядя на нее, плачу, и князь… тоже и он заплакал, но взял гитару и точно не пел,
а, как будто службу служа, застонал: «Если
б знала ты весь огонь любви, всю тоску души моей пламенной», — да и ну рыдать.
Рассчитывая, что на днях мы
поговорим подробнее, я не стал больше спрашивать его о корабле. Кто
сказал «
А», тот
скажет и «
Б», если его не мучить. Я перешел к Гезу, выразив сожаление, крайне смягченное по остроте своего существа, что капитан бездетен, так как его жизнь, по-видимому, довольно беспутна; она лишена правильных семейных забот.
Он не знал, чтò
говорить. —
А если
б я к вам ходил?.. —
сказал он нечаянно.
Не мучь меня, прелестная Марина,
Не
говори, что сан,
а не меня
Избрала ты. Марина! ты не знаешь,
Как больно тем ты сердце мне язвишь —
Как! ежели… о страшное сомненье! —
Скажи: когда
б не царское рожденье
Назначила слепая мне судьба;
Когда
б я был не Иоаннов сын,
Не сей давно забытый миром отрок, —
Тогда
б… тогда
б любила ль ты меня?..
— И опять-таки
скажу: хочешь сердись, хочешь не сердись,
а не дело ты
говоришь! И если
б я не был христианин, я бы тоже… попретендовать за это на тебя мог!
— Ну и
скажу. Коли
б все пошли, и я
б тогда со всеми
говорил. Бедность, значит. У нас кто свое ест,
а кто и на одном казенном сидит.
— Нет, —
сказала она, отталкивая руку запорожца, — нет!.. покойная мать моя завещала мне возлагать всю надежду на господа,
а ты — колдун; языком твоим
говорит враг божий, враг истины. Отойди, оставь меня, соблазнитель, — я не верю тебе!
А если
б и верила, то что мне в этой радости, за которую не могу и не должна благодарить Спасителя и матерь его, Пресвятую Богородицу!
— О с т
а н ь т е с ь, я н е з л о
б и в, —
сказал манекен таким тоном, как
говорят с глухими, и переложил ногу на ногу.
Глафира. Да он-то будет очень рад вашему богатству.
А если
б вы не навязывались с своей любовью к богатому человеку, может быть, он женился бы на бедной девушке и осчастливил ее.
А то если и богатые женщины хватаются за богатых, так что ж нам-то, бедным девушкам, останется! Я ошиблась,
сказавши: «нам», — мне ничего не нужно, я
говорю вообще.
Не знаю уж я, матушка, чту
б я ему на это
сказала, потому что у меня от этих его слов решительно даже никакого последнего ума не стало, но только как мы это разговариваем,
а наверху, слышу, над самыми нашими головами, окошко шибко распахнулось, и княгиня этаким прихриплым голосом изволит
говорить...
— Я ни слова не
говорила об этом, но к слову
скажу, что если
б случилось тебе выйти за князя, то это было бы счастьем твоим,
а не безумием…
Б. был удивлен, Александра Михайловна была в приметной тоске и не
говорила ни слова. Но Петр Александрович вдруг встал со стула и
сказал, что он забыл одно дело, и, по-видимому в досаде, что упустил нужное время, поспешно вышел из комнаты, предуведомив, что, может быть, зайдет позже,
а впрочем, на всякий случай пожал руку
Б. в знак прощания.
— Да, есть, —
сказал он, открывая взволнованное лицо и глядя прямо на меня. — Есть два различные конца. Только, ради бога, не перебивайте и спокойно поймите меня. Одни
говорят, — начал он, вставая и улыбаясь болезненною, тяжелою улыбкой, — одни
говорят, что
А сошел с ума, безумно полюбил
Б и
сказал ей это…
А она только засмеялась. Для нее это были шутки,
а для него дело целой жизни.
Так
говорит сам Наполеон, так
говорят почти все французские писатели;
а есть люди (мы не
скажем, к какой они принадлежат нации), которые полагают, что французские писатели всегда
говорят правду — даже и тогда, когда уверяют, что в России нет соловьев; но есть зато фрукт величиною с вишню, который называется арбузом; что русские происходят от татар,
а венгерцы от славян; что Кавказские горы отделяют Европейскую Россию от Азиатской; что у нас знатных людей обыкновенно венчают архиереи; что ниема глебониш пописко рюскоф — самая употребительная фраза на чистом русском языке; что название славян происходит от французского слова esclaves [рабы] и что, наконец, в 1812 году французы били русских, когда шли вперед, били их же, когда бежали назад; били под Москвою, под Тарутиным, под Красным, под Малым Ярославцем, под Полоцком, под Борисовым и даже под Вильною, то есть тогда уже, когда некому нас было бить, если
б мы и сами этого хотели.
«Я нисколько не удивлюсь, —
говорит герой „Записок из подполья“, — если вдруг ни с того ни с сего, среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше
сказать, с ретроградной и насмешливой физиономией, упрет руки в бока и
скажет нам всем:
а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного раза, ногой, прахом, единственно с той целью, чтобы все эти логарифмы отправились к черту и чтобы нам опять по своей глупой воле пожить (курсив мой. — Н.
Б.).
—
А если бы мы жили у вас, и он бы
сказал это, это была бы ужасная неделикатность. Ты не сердись — я не хочу неприятностей, — я
говорю тебе, что он
сказал это без умысла, но мне бы это показалось… могло бы показаться… что мать моя в тягость, что он решил себе, что ей довольно жить;
а это
б было для меня ужасно.
Юлия. Как можно, что вы
говорите! Ведь не жена еще; как я смею что-нибудь
сказать? Вот бог благословит, тогда другое дело;
а теперь я могу только лаской да угождением. Кажется, рада бы все отдать, только
б не разлюбил.
«Нет, что-то не то теперь, люди не те. Тот в огонь за меня готов был. Да и было за что.
А этот, небось, спит себе дурак дураком, рад, что выиграл, нет того, чтоб поволочиться. Как тот, бывало,
говорит на коленях: «Что ты хочешь, чтоб я сделал: убил бы себя сейчас, и что хочешь?» и убил бы, коли
б я
сказала».
Бородкин. Знаем мы эти речи-то. Оне хороши, пока вы их слушаете. Бывало, сидишь в лавке, вечера-то ждешь не дождешься, вся душа изомрет, и то и другое передумаешь, что тебе сказать-то,
а как придешь, и слова не выговоришь.
А скажется слово, так от сердца, что душа чувствует;
а у них речи ученые —
говорят одно,
а думают другое. Видимое дело, что ему твои деньги нужны; нешто
б он не нашел невесту помимо тебя.
«Ты мне,
говорит, в тюрьме за мужа был. Купил ты меня, да это все равно. Другому бы досталась, руки бы на себя наложила. Значит, охотой к тебе пошла… За любовь твою, за береженье в ноги тебе кланяюсь… Ну,
а теперь,
говорит, послушай, что я тебе
скажу: когда я уже из тюрьмы вышла, то больше по рукам ходить не стану… Пропил ты меня в ту ночь, как мы в кустах вас дожидались, и другой раз пропьешь. Ежели
б старики рассудили тебе отдать, только
б меня и видели…»
Буду ли я
говорить все это? — вот странный вопрос! Разве я знаю, что я буду
говорить? разве могу определить заранее, что я
скажу, когда начну
говорить? Вот если
б я один обедал, я бы, конечно, молчал,
а то за табльдотом, где сто немцев в рот тебе смотрят, все друг другу таинственно шепчут:
а это ведь русский! Ну, как тут выдержать? как не
сказать: господа, я действительно русский, но я из тех русских, которые очень хорошо понимают, что русские — кадеты европейской цивилизации!
Ненила Сидоровна. Будем прямо
говорить. Кругом вас, по соседству, есть какие грузди! Из всякого сословия! Уж можно
сказать, что наша сторона этим отличается! Чего
б, кажется, лучше! Так нет, вам не по сердцу.
А эта что? Диви бы собой… (делает жест руками) или что другое! Вот только стыдно говорить-то,
а то бы
сказала. Во что влюбиться-то молодому человеку?
— Э, дурак я был бы! —
сказал он, наконец, пускаясь в дальнейший путь. Пожалуй, не выдумай дядько в ту ночь, напившись наливочки, залезть в омут, теперь меня бы уж окрутили с Галею,
а она вот мне и неровня. Эх, и сладко же, правда, целуется эта девка — у-у как сладко!.. Вот и
говорю, что как-то все не так делается на этом свете. Если
б к этакому личику да хорошее приданое… ну, хоть такое, как кодненский Макогоненко дает за своею Мотрей… Э, что уж тут и
говорить!..
— Ну, как же вам и
сказать, что не бились, когда мы бились вот здесь, на этом самом месте. Может, вы не помните, о чем, так я сейчас припомню. Вы
говорите: жиды берут проценты, жиды спаивают народ, жиды жалеют своих,
а чужих не жалеют… Ну, может, вы этого не
говорили,
а я, может, вам не ответил на это: вот тут стоит мельник за явором. Если
б он жалел жида, то крикнул бы вам...
—
А еще я
говорю: нам чужие желают, чтоб нас черти взяли, это правда…
А как вы думаете, если
б здесь сейчас были наши жидки да увидели, что вы со мной хотите делать, — какой бы они тут гевалт подняли,
а?
А об мельнике через год, кого ни спросите, свои братья
скажут:
а пусть его чорт унесет… Три!
Не знаю, что Андрей Семеныч
скажет,
А я
б тебе и думать не позволил
Сбивать казаков своевольных в город.
В Казани их пущают понемногу,
Так человек десятка два, не больше,
В тебя не влезешь.
Говорят, чужая
Душа — потемки. Может, ты затеял
Какую смуту аль измену всчать!
Чего не знаешь, ты
б не
говорил.
Я вот и знаю, да молчу. Ты лучше
Смотрел бы на себя,
а не корил
Поклепом злым людей, себя честнее.
Тебя с собой я не зову к Москве;
Тебе и в Тушине тепло бывало.
Я про тебя
скажу такое слово,
Что ты язык прикусишь.